МОСКВА В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

После строительства Белого и Земляного города в конце ХVI в. процесс оформление городской территории пошел ускоренным темпом. Москва включила в себя окологородные села, прокладывались новые улицы. В первые годы XVII в. население столицы стало довольно пестрым. Сюда переселились ливонцы, покинувшие родину после шведской оккупации. Увеличилось число иноземных воинов, купцов, торговых представителей зарубежных государств, постоянно или в течение десятилетий проживавших в Москве  (англичан, голландцев, немцев, французов, итальянцев. Боярские дворы у самого Кремля заняли дворяне, мещане, дети служилых людей, «латыши» и «кучера». К ним добавились и слуги герцога Густава Шведского, жениха Ксении Годуновой, перешедшие на службу царю.

Рост населения города временно остановил страшный голод 1601-1603 гг., поразивший всю страну, особенно крупные города и самый большой из них — Москву. Бедствия начались с серии заморозков в середине и конце лета 1601 г. 28 июля случился «великий мороз», и «позябе всякое жито и всякии овощь». «Морозобитные семена» на следующий год не дали всходов. В столице ежедневно умирало от 90 до 300 человек[1]. Трупы умерших вывозили на 6 — 8 и более возах. Всего за три года в столице погибло по разным сведениям от 120 тыс. до 500 тыс. человек[2].

Поскольку Борис Годунов раздавал голодающим по московке в будние дни, а в воскресенье — по деньге, в столицу устремились голодающие из всей округи. Но щедрость царя оказалась бесполезной. Его хлеб, «зяблое жито», продававшийся по низким ценам, скупали барышники, чтобы пустить в продажу по обычной для этих лет цене: по 12 руб. за бочку ржи (тогда как до голода она стоила всего 3 — 5 алтын). Привозить хлеб в Москву необходимо было тайком, чтобы его не отняли силой.

Сопровождавшие голод социальные потрясения в целом обошли столицу стороной, хотя и в ее окрестностях усилились разбои. В монастырских селах крестьян стали переводить с денежного оброка на барщину и платежи натурой. В селах Новодевичьего монастыря, например, в 1603 г. «почали пахати на монастырь».

Больше задело Москву восстание Хлопка, возглавившего холопов московских бояр. В столице был сформирован стрелецкий отряд И.Ф.Басманова, посланный в сентябре 1603 г. на подавление этого восстания. В середине сентября в ожесточенном сражении под Москвой Хлопко был разбит. А вслед за тем столичным жителям довелось основательно познакомиться с многочисленными самозванцами, поддерживавшими их польскими и литовскими магнатами и шляхтой.

Об истории первого из них, его происхождении и приключениях в Речи Посполитой написано много. Стоит остановиться только на том, что непосредственно связано с историей Москвы. Сын стрелецкого сотника Григорий (Юрий) Отрепьев рано осиротел и принял монашество. Одно время он был монахом Чудова монастыря, но покинул его и направился в Польшу.

Уже в Кракове Лжедмитрий заявлял папскому нунцию, что в Москве у него есть сторонники. Это было сказано не для того, чтобы придать себе вес в глазах нунция. Среди приверженцев самозванца в первую очередь находились донские казаки, права которых ущемлял Борис Годунов. Донцы направили к Лжедмитрию атамана Андрея Карелу, который со своим отрядом дошел вместе с «воскресшим» царем до Москвы и содействовал его возвращению «на свой праотеческий престол». Карела особенно отличился во время защиты крепости Кромы от правительственных войск[3].

Еще более существенной оказалась поддержка самозванца боярами, давно недовольными Б.Годуновым. Они (возможно, Романовы, Нагие, Черкасские и др.) и ранее пытались устроить заговор против него.

Некоторое недовольство политикой Бориса Годунова выражали и дворяне. В результате разрешения Годуновым крестьянского выхода «у служилых людей поместья и вотчины оскудели, и сами служилые люди у великой скудности и межу себя в ненависти»[4], — заметил так называемый Бельский летописец. За распространение слухов о «спасшемся царевиче» царь приказал вырывать языки, «иных же многими разными муками смерти предавая». Город тем не менее все больше и больше наполнялся прокламациями Лжедмитрия, адресованными боярам и народу. Он обещал «честь и повышение» и прежние отчины воеводам и боярам, дворянам и приказным людям — пожалование «в пошлинах и в податях», «во льготе и в облегчении».

Успехи Лжедмитрия на пути к Москве заставили Бориса Годунова начать приготовления к отражению нападения. В разгар их царь Борис скоропостижно скончался (13 апреля 1605 г.). В Москве срочно была организована присяга его вдове и царевичу Федору. Голландец Исаак Масса, находившийся в это время в Москве, писал: «В Москве после смерти Бориса повсюду началось волнение, и народ становился все бесчинней… Годуновы были почти низвергнуты, чрезвычайно страшились простого народа, который был нищ и наг и сильно желал пограбить московских купцов, всех господ и некоторых богатых людей в Москве, так что в Москве более страшились жителей, нежели неприятеля или димитриевцев»[5].

1 июня в Красном селе (вероятно, в присутствии живших там английских и голландских торговых агентов) посланцы Лжедмитрия Г.Г.Пушкин и Н.М.Плещеев, зачитав «прелестные письма» самозванца, организовали жителей и вместе с ними двинулись к городу. Стрельцы не сумели им воспрепятствовать. С Лобного места еще раз огласили послание самозванца.

3 июня москвичи составили «повинную грамоту» Дмитрию. К ним присоединились и немецкие наемники[6]. Подлинность Лжедмитрия I не заметил подтвердить фаворит Грозного Богдан Бельский. Он целовал крест на том, что новый государь — истинный Дмитрий Иванович, сын Ивана Грозного. Астраханский епископ Феодосий осмелился сохранить собственное мнение: «Бог знает, кто ты, ибо истинный царевич убит в Угличе». Бельский же утверждал, что он сохранил царевича, за что и пострадал от Бориса Годунова. Это де послужило сигналом для разграбления дворов Годуновых в Кремле. «А заодно не пропустили и многих дворов боярских, и дворянских, и дьячих»[7]. Самих Годуновых постигли разные несчастья: молодого царя и царицу-мать задушили, Ксению постригли в монахини, остальных членов семьи отправили в ссылку в Алатырь и другие города. Свели с патриаршего престола и Иова, которому самозванец писал как «царьского корени искоренителю и первому всеа Руси изменнику… и вместоправительства достойному разрушителю».

 

 

 

  1. В лучах «красного солнышка»

 

20 июня 1605 г. с юга по Коломенской дороге к Москве прибыло пестрое сборище: стрельцы в красных кафтанах, польские гусары, которые еще четверть века тому назад противостояли друг другу в Ливонской войне, казаки в разностильной одежде. Все они объединились под хоругвями, которые несли и везли представители православного духовенства. Москва гостеприимно встречала не только эту процессию, но и того, кто находился в центре ее, — нового царя Димитрия. «Челом бьем нашему красному солнышку», «Дай, Господи, государь, тебе здоровья!» — кричала толпа у Лобного места. Благовещенский протопоп Терентий испросил у государя, когда тот обходил древние храмы Кремля, прощения за то, что признавал иного, «незаконного» правителя.

Внешность нового государя не выдавала в нем благородного потомка Рюриковичей. Толстый нос картошкой, или «утиный» (Лжедмитрия описывали и изображали по-разному), широкое лицо с выдающимися скулами, толстый, вполне в стиле всей физиономии, рот. Однако на польских современников и папского посла он производил приятное впечатление. Папскому легату Рангони казалось даже, что «белые длинные кисти рук обнаруживают благородство его происхождения. [Он] … одарен живым умом, весьма красноречив, безупречно соблюдает внешние приличия … чрезвычайно скромен и сдержан». Зато официальные русские летописцы времени Михаила Романова не жалели ядовитых эпитетов для характеристики первого самозванца на русском троне: «лютый молодой лев», «похититель царства», «хищный волк», «аспид», «яйцо василиска». Коренастый и необычайно сильный (он без особого труда гнул подковы), привыкший за время своей бурной кочевой жизни к длительным поездкам, он легко вскакивал в седло, живо и заинтересованно участвовал во всех охотах с английскими псами, в том числе и на медведя, где ему однажды удалось показать свою недюжинную силу (он рогатиной заколол медведя)[8].

Марию Нагую принудили признать самозванца своим сыном: его гонец постельничий Семен Шапкин должен был «грозить» царице, принявшей монашество инокине Марфе: «скажет, и быть ей убитой». Инокиня спасла себе жизнь, но с ней расстались двое других, имевшие мужество не кривить душою, — Петр Тургенев и Федор Колачник — дворянин и посадский человек, которые поддержали заговор князя В.И.Шуйского, составленный против самозванца вскоре после его прибытия в Москву. Князя «царь Димитрий» помиловал, а этих предал казни. По дороге на казнь Федор уверял москвичей, что новый царь — «образ антихристов», самозванец. «Москвичи же ему смеяхуся и поделом суд тому смертный судяще; такоже и Петрову казнь ни во что же вмениша»[9].

Помилование Лжедмитрием Василия Шуйского стало, конечно, ошибкой новоявленного царя. Шуйские и Голицыны направили И.Безобразова в Речь Посполитую к королю Сигизмунду III с жалобой на то, что «он дал им человека низкого и легкомысленного, на жестокость, распутство и на роскошь его». Бояре считали, что «он вовсе недостоин занимать московского престола…». Новому государю действительно нельзя было отказать в легкомыслии. Он увлекался женщинами (в том числе и несчастной, поразительно неудачливой в женихах Ксенией Годуновой), не ограничивая себя, купался в роскоши, в результате чего из казны исчезли не только царские сокровища, но и все золотые и серебряные монеты, из которых чеканили, должно быть, монеты и медали на свадьбу, а дела ювелиров из Аугсбурга, Милана и Кракова, торговавших заморскими драгоценностями, круто пошли в гору. Впрочем, не забывал новый царь и служилых людей. В 1606 г. он «для своего царства велел верстати всю землю валовым верстанием поместным окладом и денежным жалованием большим по розным городом служилых людей»[10].

Лжедмитрий пренебрегал русскими обычаями, употреблял в пищу телятину, которая на Руси считалась нечистой, позволил вести лютеранскую службу в Кремле, не понимая, что его многочисленные нарушения этикета в традиционном, крепко привязанном к старине обществе вызовут не только негативную оценку, но и открытое противодействие. Он отказался от пребывания в «отцовских» покоях и выстроил в Кремле новый дворец, половина которого предназначалась для него, а другая — для царицы. Причем убранство дворца было скопировано с польских королевских покоев. Отказавшись от послеобеденного отдыха, Лжедмитрий проводил это время в мастерских, вникал в детали управления, посещал казну, аптеку и ювелиров. И тем не менее за 11 месяцев своего царствования он сумел восстановить против себя москвичей.

Уже в марте 1606 г. бояре сообщали королю Польши, что раздумывают, каким бы образом свергнуть его, предпочитая ему королевича Владислава. Посол получил уклончивый ответ короля. Сигизмунд любезно предоставлял боярам «действовать по собственному их усмотрению»[11].

Ситуация постепенно осложнялась. Посол Сигизмунда III А.К.Гонсевский в Москве в октябре 1605 г. настаивал на выступлении России против Швеции, что якобы входило в тайное соглашение с королем, а сопровождая невесту царя, требовал передачи Речи Посполитой Смоленска, Новгорода Великого, Пскова и других русских городов. Были у Лжедмитрия и некоторые обязательства по отношению к папскому престолу — насаждать в России католичество. Он не выполнил этого обещания, однако возбудил против себя неудовольствие духовенства и обложением его налогами (с одного только Иосифо-Волоколамского монастыря он потребовал 3 тыс. руб.), и откровенным пренебрежением православной традицией, и дурным обхождением со священниками, жившими в Чертолье и на Арбате. Дворы попов были освобождены для прибывших вместе с Лжедмитрием поляков и литовцев, которые своей развязностью вызывали острое неприятие москвичей. Наконец, он отказался от русской стражи. Его охраняли француз Жак Маржерет со 100 копейщиками, лифляндец (или датчанин) Матвей Кнутсон и шотландец Альберт Вендтман со 100 алебардщиками[12]. В его окружении находились и немцы (Мартин Сибельский из Пруссии).

Участвуя в деятельности Боярской думы, Лжедмитрий якобы обнаружил способности выдающегося политического деятеля. Так, он «дал свободу [каждому] кормиться своим делом», при нем по указу от 6 января 1606 г. произошло послабление холопам (четвертая часть получила свободу), в суде запрещалось брать посулы. В среду и субботу «царь» сам принимал челобития. В речи к стрельцам в Кремле Лжедмитрий так изложил свою программу: «Я подвергал жизнь свою опасности … дабы освободить вас от крайней нужды и рабства, в которое поверг вас изменник отечества [т.е. Борис Годунов. — Авт.], правивший им и угнетавший вас»[13]. Лжедмитрий вернулся к практике полустолетней давности. В Сводный судебник, составленный при нем, была включена ст. 88 Судебника 1550 г., регламентировавшая право крестьянского выхода — «отказа», и указ Бориса Годунова (впрочем, не названного по имени) о частичном разрешении крестьянского выхода. Сыск беглых должен был производиться не бессрочно, а лишь в течение урочных лет. Крестьяне же, бежавшие во время голода 1601 — 1603 гг., могли оставаться у новых владельцев, по преимуществу у дворян юга России.

Тем не менее налоговый гнет при Лжедмитрии оставался огромным, это отметил поляк Ст.Немоевский: царь «в налогах начинал для подданных быть тяжелым». После смерти Лжедмитрию поставили в упрек «черезмерные траты и издержки», которые он производил, «не справляясь о том, сколько может снести страна», и в первую очередь Москва[14].

Благочинное православное население столицы с неудовольствием встретило не только многочисленные отряды польско-литовской шляхты, прибывшей вместе с самозванцем, но и его невесту. Через четыре с половиной месяца после обручения, состоявшегося на главной площади Кракова 19 ноября 1605 г., Марина Мнишек в сопровождении большого отряда польских конников и свиты, в которой был и «арапчонок», выехала в Москву. В столицу она вступила 2 мая 1606 г. С первых шагов Марина несколько шокировала своих подданных костюмом по последней французской моде. Четыре дня она провела в Воскресенском монастыре, где для нее были построены хоромы, а 7 мая состоялось ее коронование — первое венчание на царство женщины в России. 8 мая последовала свадьба, исполненная по всем русским обрядам. Но день для нее был выбран крайне неудачно. В четверг, канун одного из наиболее популярных церковных праздников — Николы Вешнего, в России свадьбы никогда не устраивали. На самом бракосочетании не обошлось без инцидентов. «О, как раздосадовало московитов, что поляки вошли в их церковь [это был главный храм столицы — Успенский собор. — Авт.] с оружием и в шапках с перьями, — отмечает Исаак Масса, —  и если бы кто-нибудь подстрекнул московитов, то они на месте перебили бы всех»[15]. После свадьбы Лжедмитрий, нарушая русский обычай, не отправился тотчас в баню. Да и последующие празднества протекали в основном согласно польским традициям. Все время продолжались военные смотры и парады, маневры, маскарады, танцы под аккомпанемент польских музыкантов, «потешников», поселенных при какой-то церкви. Пока в Кремле развлекались, в Китай-городе и в Белом городе «литва и поляки … учали насильство делать, у торговых людей жен и дочерей имать сильно, и по ночам ходить с саблями и людей побивать, и у храмов вере крестьянской и образом поругатца». В праздничные послесвадебные дни, нужно думать, подгулявшие шляхтичи резвились особенно беззаботно. Но не долго. Как и самозванец…

«Всею землею на него восстали». В ночь на 17 мая все ворота Кремля были блокированы, часть наемников-телохранителей царя (70 из 100) распущены, и по набатному сигналу колокола сперва церкви св. Ильи, а потом и кремлевских храмов в 4 часа утра на Красную площадь повалил народ, московские дворяне и купцы, к которым на подмогу прибыли новгородцы и псковичи. По позднейшим рассказам, В.И.Шуйский с 200 слугами вошел в Кремль и, приложившись к иконе Владимирской Божьей Матери, призвал: «Во имя Господне идите против еретика». На его призыв “даже маленькие дети и юноши, и все, кто только был в Москве, бежали с луками, стрелами, ружьями, топорами, саблями, копьями и дубинами»[16]. Все спешили в Кремль с криками: «Горит Кремль! В Кремль!» Пробужденный ото сна, Лжедмитрий послал Басманова узнать, почему бьют в набат. Дм. Шуйский ответил, что в городе начался пожар. Выступившая на помощь царю «литва» была задержана толпой по пути в Кремль. Толпа потребовала, чтобы Лжедмитрий вышел на крыльцо. Он не осмелился сделать этого, а лишь выглянул в окно, заявив: «Я вам не Борис!» Пораженный пулей в руку, он быстро скрылся. Вскоре на Красном крыльце был убит Басманов, уговаривавший толпу разойтись. Начался штурм дворца.

Лжедмитрию не оставалось ничего иного, кроме бегства. Добравшись сначала до бани, а потом до каменных палат на взрубе, он выпрыгнул из окна, но при этом повредил себе ногу. Верные самозванцу стрельцы отнесли его на двор Годунова. Угрозами расправиться со стрелецкими семьями Шуйский добился перехода стрельцов на свою сторону. Кто убил «царя», неясно. То ли Григорий Валуев, то ли Иван Воейков, то ли купец по прозвищу «Мюльник» (в передаче Конрада Буссова, служившего в дворцовой страже), т.е. Мельник или Мыльник. «Нечего давать оправдываться еретикам. Вот я благословлю этого польского свистуна», — крикнул якобы он и убил Лжедмитрия. Позднее Тимофеев весьма высокопарно писал, что самозванец был «поражен гневом ярости Господней и убит рукою народа»[17].

Обезображенное сабельными ударами тело Лжедмитрия I положили на Лобном месте, где вдоволь поиздевались над ним (то вставляли в рот ему дудку, то клали на грудь маску с надписью: «Вот твой Бог»). Пошли разные слухи: горожан стали пугать огни, являвшиеся якобы по ночам у стола, где находился труп, слышались будто и странные звуки, «и бубны и прочая бесовская игралища». Молве вторили позднее и официальные летописцы, называвшие Лжедмитрия еретиком и чернокнижцем. Наконец, тело увезли в с. Котлы неподалеку от с.Коломенского и там сожгли, а прах развеяли по ветру. Немецкий же купец Г.Паэрле передает легенду, будто пеплом зарядили пушку и выстрелили им на запад — в сторону Речи Посполитой.

Вместе с самозванцем погибло по слухам от 1000 до 2000 человек, по подсчетам современных исследователей — около 500 (20 шляхтичей и около 400 их слуг). Значительное число иностранных купцов, в том числе из Кракова, потеряли все свое состояние[18]. Марине Мнишек удалось спастись, но 15 июня ее перевели из Кремля в “Царь-город” во двор опального дьяка Афанасия Власьева, а в августе отправили в ссылку в Ярославль вместе с ее окружением и слугами, обитавшими на Никитской улице. Сторонники “Расстриги”, собранные на Земском дворе, были отправлены в ссылку.

 

  1. У ног Шубника

 

Возникла необходимость в создании новой власти. Начался «мятеж мног во боярах», поскольку обнаружилось несколько претендентов на царский венец: Ф.И.Мстиславский, Шуйские, Голицыны, Романовы проявляли наибольшую активность. Но всех превзошли сторонники Василия Шуйского. Они собрались на его подворье и объявили об избрании его царем. 19 мая на Красной площади «безглавная чадь» (по определению Тимофеева) выкрикнула в цари Василия Шуйского. Он поспешил воспользоваться этим, забыв об обещании созыва Земского собора. В Успенском соборе крутицкий митрополит Пафнутий нарек его на царство и отслужил молебен. Новый царь был «ростом мал, образом нелепем [некрасив. — Авт.], очи подслепы имея». Неприглядной внешности соответствовал и характер — «скуп вельми и неподатлив». За активную торговлю кожами и мехами его прозвали Шубником. Однако современник должен был отметить и природный ум, и любовь к чтению («книжному почитанию доволен и в разсуждении ума зело смыслен»[19]. В этом перечислении «достоинств» отсутствуют еще два — двоедушие и лживость политика. А ведь Шуйский, глава комиссии, удостоверившей гибель царевича Димитрия и ее случайность, теперь потребовал канонизации убитого мученика. В Угличе новый патриарх Филарет открыл мощи, которые потом привезли в Москву. У гроба царевича Димитрия в Архангельском соборе ежедневно происходило свыше десятка «исцелений». О них гудели колокола церквей, где одновременно читали грамоту об этих чудесах. Вдовая царица Мария Нагая повинилась, что «терпела вору ростриге, явному злому еретику и чернокнижцу, не обличала его долго»[20].

Способ избрания нового царя впоследствии дал основание для того, чтобы называть его «самовенечником», «царем по собственному умыслу», или, согласно С.Жолкевскому, «по волчьему праву». Тимофеев пишет, что Шуйского нарекли царем в его собственном дворе «случайно и спешно», а, по словам немца Конрада Буссова, Василий воцарился «без ведома и согласия Земского собора, одною только волею жителей  Москвы … всех этих купцов, пирожников и сапожников и немногих находившихся там князей и бояр». Ремесленники и торговцы готовились и к боевым действиям. В городских лавках хранили и продавали порох[21].

Была составлена «крестоцеловальная запись» — Шуйский присягнул на царство, пообещав «править общим советом», т.е. при участии Думы, судить вместе с боярами и т.д. Он сулил «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати и вотчин и дворов и животов у братьи их и у их жен и у детей не отымати, будет которые с ними в мысли не были»[22]. Боярский царь обещал не быть «самодержцем». Но очень быстро нарушил присягу, разослав по городам недовольную часть бояр — Богдана Бельского, П.Н.Шереметьева, Ф.И.Мстиславского. Так же поступил он и с избранным по его распоряжению патриархом Филаретом (Федором Никитичем Романовым). Тот был возвращен в Ростовскую митрополию, а патриархом стал архиепископ казанский Гермоген.

И.Тимофеев клеймил Василия Шуйского как «нечестивого и скотоподобного», который «царствовал в блуде и в пьянстве и пролитии неповинной крови, а также в богомерзких гаданиях, которыми думал утвердиться на царстве. Он жил неблагочестиво, оставив Бога и прибегая к бесам». Такой неприглядный портрет Василия Шуйского, явно проигрывавшего по своим душевным качествам даже Лжедмитрию I, по-видимому, во многом соответствует действительности.

Власть Шуйского обнаружила свою непрочность чуть ли не с первых дней. В городе с 24 мая распространялись листы от имени якобы чудесным образом — уже во второй раз — спасшегося царя Димитрия, он де «ушел, и Бог спас его от изменников». Особенно излюбленным местом для оповещения об этой новости служили ворота боярских усадеб. На них укреплялись не только эти листы, но и призыв, будто «царь Димитрий повелевает народу разграбить домы изменников». Нужно сказать, что понятие «изменник» теперь относилось не к тем, кто поддержал Лжедмитрия с его поляками, а к тем, кто содействовал выбору нового царя. Наконец, 25 мая (4 июня), т.е. спустя неделю после избрания Василия Шуйского царем, в городе вспыхнуло восстание, направленное одновременно против него, бояр и иноземцев. Царю удалось с большим трудом подавить его.

Сведения о действиях В.Шуйского довольно противоречивы. Французский наемник и профессиональный вояка Жак Маржерет, прославившийся отнюдь не своими воинскими подвигами, а записками, оставленными им, писал, что если бы Шуйский вышел из дворца или вся чернь собралась на площади, «он подвергся бы такой же опасности, как и Димитрий». Маржерет сообщил, что, увидев собравшуюся у Лобного места толпу вооруженных москвичей, Шуйский заплакал, стал укорять бояр и предлагал выбрать другого царя, если он не угоден. При этом он будто бы отдал боярам царскую шапку и посох. По-видимому, Маржерет несколько напутал: царский дворец находился далеко от Лобного места. Остается верить капитану на слово. Но испугавшись отказа Шуйского от власти, бояре подтвердили присягу. Шуйский, вернув себе власть и ее символ — посох, повелел схватить пять человек из толпы, которые через несколько дней были подвергнуты публичной порке. Он отказался от решения об избрании патриархом — уже в третий раз — Филарета Никитича. Еще 18 июня был низложен патриарх Игнатий, возведенный в сан Лжедмитрием. Избрали 75-летнего казанского архиепископа Гермогена. Новый патриарх — единственный представитель высшего духовенства, осудивший брак Лжедмитрия с католичкой.

Еще до избрания патриарха «в присутствии более черни, чем благородных», состоялось венчание на царство Василия Шуйского новгородским митрополитом Исидором. Однако атмосфера в Москве оставалась весьма тревожной. Бесконечные видения пугали москвичей, в том числе и тех, кто, казалось бы, не был склонен к экзальтации, в том числе и сторожей из Овощного ряда, поставленных во главе с Кузьмой, сыном Мыльника, в церковь Архангела Михаила. В июле новая серия подметных писем заполонила Москву. Теперь призывали истреблять бояр и захватывать их владения. Авторы этих писем находились не в Москве, а в стане Ивана Исаевича Болотникова, беглого слуги — боевого холопа князя А.А.Телятевского. Болотников стал во главе движения крестьян и холопов и двигался со своими отрядами через Кромы и Елец к Москве. «Идем вси и приимем Москву и потребим живущих в ней и обладаем ею, и разделим домы вельмож и сильных, и благородные жены их и тщери приимем в жены себе»[23], — гласили эти письма. Победа в августе 1606 г. над царскими войсками под Кромами открыла Болотникову путь на Москву.

Часть населения проявила повышенный интерес к «вору». После победы И.И.Болотникова на Лопасне крутицкий митрополит Пафнутий и князь Ф.Т.Долгорукий направили в его войско торгового человека Ст.Шитникова и садовника Богдана Поневина. Делегация хотела узнать у Болотникова, где находится, если еще жив, «Димитрий, который прежде был в Москве», — в войске Болотникова или в каком ином месте. В ответ прозвучало, что истинный «царь» в Польше и при личном свидании с Болотниковым он назначил последнего возглавлять свои войска в России.

Однако Василий Шуйский был далек от мысли уступать столицу наместнику Лжедмитрия. Уже в июле 1606 г. в Москве приняли срочные меры по обороне от нового нежданного царем и боярами врага. Был разобран мост у Фроловских ворот, добавлена артиллерия. Племяннику царя М.В.Скопину-Шуйскому удалось ненадолго задержать продвижение восставших на р. Пахре, но тем не менее повстанцы заняли подмосковные села Коломенское, Котлы и др.

Пожар восстания распространился на огромные территории к югу и юго-западу от столицы. Болотников в течение двух месяцев 1606 г. осаждал столицу. Поскольку он отрезал столицу от юга, в городе скоро стал ощущаться недостаток продовольствия, цены на хлеб выросли в три и четыре раза. Это осложняло и без того накаленную атмосферу. По церквам читали повесть Терентия, написанную в сентябре 1606 г., которому якобы во сне явились Христос, обличавший «студные дела» москвичей, и Богородица, молившая его помиловать горожан. Листам Болотникова патриарх Гермоген противопоставлял свои грамоты, в которых клял «богоотступников», «душегубцев», «бесом вооружаемых». Грамоты действовали плохо: более привлекательными городской бедноте казались посулы Болотникова «давати боярство и воеводство, и окольничество, и дьячество». Ходил по Москве и список лиц, которые в случае победы восставших подлежали казни. Страх перед собственными согражданами у боярства был «почти так же велик, как перед врагом извне, и даже больше»[24], — заметил наблюдательный очевидец. Тем не менее царь велел переписать всех москвичей старше 16 лет, расставить их по осажденным местам и вооружить копьями и саблями. В ход пошли и рогатины, и топоры. Одновременно Шуйский щедро жаловал участников обороны поместьями свыше 300 четвертей. Верхи посада заняли иную позицию — они отрядили делегацию в лагерь Болотникова в Коломенское, там же 13 ноября они вели тайные переговоры с рязанцами.

Боярского царя и бояр спасла измена Михаила Сумбулова и Прокопия Ляпунова, которые 15 ноября во время штурма Замоскворечья перешли на сторону царя вместе со своими рязанцами. К ним присоединились и московские стрельцы, находившиеся в Коломне. В сражении 26 ноября участвовал сам Шуйский. Победа правительственных войск сорвала план Болотникова полностью окружить Москву и взять ее измором, а также не только подорвала силы восставших, но и подняла престиж самого царя.

К Шуйскому подоспели 200 стрельцов из Холмогор, 200 даточных оттуда же, а также смоленские и ржевские полки. 2 декабря состоялось сражение у д. Котлы (по пути из Коломенского в Данилов монастырь), во время которого Пашков с 500 ратниками перешел на сторону Шуйского. Битва закончилась разгромом поредевшего войска Болотникова. Ему пришлось отступить к своему главному опорному пункту — к Коломенскому. Оборона его продолжалась три дня. Исход сражения решили ядра «с зажигательной мудростью», которые подожгли укрепление. Поражение восставших было полным. На поле боя, по преувеличенным данным, осталось от 10 до 20 тыс. убитых. 6 тыс. были взяты в плен. Остатки войска рассыпались по соседним деревням и лесам, где многие погибли от холода[25].

А затем на некоторое время Москва превратилась в огромную бойню. Закованных в колодки пленных по ночам сотнями выводили из тюрем и обывательских дворов, «как агнцев на заклание, ставили в ряд и убивали дубиною по голове, словно быков». Атаман Аничкин, возглавлявший повстанческий отряд в Заборье, был посажен на кол. Каратели не утруждали себя рытьем могил в зимнюю стужу. Убитых «спускали под лед в реку Яузу»[26].

Около середины декабря 1606 г. И.И. Шуйский двинулся к Калуге. Между тем в Туле появился новый самозванец — Петр Федорович, якобы сын царя Федора Иоанновича, — казак Илейка (Илюшка) Коровин. А к Болотникову подоспели новые силы южного дворянства из Тулы, благодаря чему восставшим удалось нанести новое поражение правительственным войскам, которые вынуждены были в мае 1607 г. снять осаду Калуги.

В этих условиях В.Шуйский вынужден был проводить весьма противоречивую политику. С одной стороны, он раздал щедрые земельные и денежные пожалования дворянам, с другой — предпринял наказание «нетчиков», пытавшихся уклониться от несения службы. 9 марта 1607 г. Шуйский издал Уложение, запрещавшее выход крестьян. Оно продлевало сыск беглых крестьян до 15 лет, т.е. начиная с 1592/93 г. Тем же холопам, кто сам являлся с повинной, предоставляли отпускные. Раздавая льготы (в частности, вводилась компенсация прежнему владельцу) и грозя карами (предусматривалось наказание местной администрации за уклонение от сыска беглых, штраф за прием беглого крестьянина), Шуйскому на время удалось стабилизировать положение в стране. 11 мая 1607 г. сам царь выступил с войском против Болотникова, якобы насчитывавшим 150 тыс. человек. Последний оплот Болотникова и Петра Федоровича — Тула была взята 10 октября 1607 г. Царь обещал сохранить жизнь Болотникову, но слова не сдержал. Одного «вора» — Петрушку — повесили на Серпуховской дороге у Данилова монастыря, а второго — самого Болотникова — сослали в Каргополь, где его ослепили и утопили. Царь торжествовал победу.

Через полгода, 17 января 1608 г., В.Шуйский женился. По случаю царской свадьбы у ворот Кремля стражниками стояли дворяне и дьяки. Кроме того, «по воротам… ездил надзирать» князь Г.П.Ромодановский. Предосторожности были нелишними.

В мае 1607 г. в г.Стародубе объявился еще один Лжедмитрий, возвестивший о своем чудесном спасении. “Стародубский вор”, как именовали его царские грамоты, был неизвестного происхождения, о нем ходило много слухов. Возможно, он был школьным учителем в белорусском городе Шклове. В Стародубе его приняли местный сын боярский Гаврила Веревкин и уже известный казачий атаман Иван Заруцкий, в будущем “тушинский боярин». Литовские магнаты и польская шляхта, потерпевшие поражение во время мятежа («рокоша») против Сигизмунда III, осенью 1607 г. поддержали и этого «сына Грозного», ставшего игрушкой в руках своих иноземных сторонников, которые заставляли его плясать под свою дудку. В войско Лжедмитрия II вошли 30 тыс. человек из отрядов Ляховецкого, Тышкевича, Адама Вишневецкого и спасшиеся болотниковцы во главе с гетманом Ружинским. Все это воинство достигло Москвы к 1 июня 1608 г. Долго искали подходящее место для лагеря — то на правом берегу Москвы-реки, то на левом (в с. Тайнинском) и, наконец, выбрали с. Тушино на высоком берегу реки, огражденное двумя реками — самой Москвой и Сходней.

Войска В.Шуйского, по преимуществу стрельцы, заняли территорию от с. Хорошева до городских стен. Первая стычка в ночь с 24 на 25 июня закончилась не в пользу правительственных войск. Но утром царю, стоявшему в Новом Ваганькове, удалось потеснить поляков за р. Химку. Всю осень Шуйский простоял на р. Пресне.

А Тушино, превратившись во вторую столицу, тем временем активно обустраивалось. На окрестных крестьян была возложена повинность снабжать лагерь срубами, и новая столица росла как на дрожжах. Вокруг нее быстро отстроился посад, где торговали около 3000 одних только поляков. Здесь же начали «казачью смуту» выходцы из Зарайска, Тулы, Каширы.

Отряды казаков (30 тыс. украинских и 15 тыс. донских) возглавляли И.М.Заруцкий и А.Лисовский, а также стольник «царя» А.З.Просовецкий. Первый из них, молодой красавец, храбрый и честолюбивый, пользовался авторитетом у казаков. Александр Лисовский, мелкий шляхтич, прошедший огонь и воду, отличался жестокостью, во время походов он убивал всех встречавшихся на пути. Просовецкий был выходцем из Литовского княжества, хотя уже «при царе Василии» Шуйском получил поместный и денежный оклад.

С июня 1608 г. в лагерь “тушинского вора» из Москвы началось повальное бегство: А.И.Сицкий, Д.М.Черкасский, близкие родственники Романовых, а за ними Д.Т.Трубецкой, князьки С.П.Засекин и Ф.П.Барятинский были первыми. Митрополита Филарета ростовского нарекли даже патриархом. «Царь» раздавал чины, поместья и вотчины. В Тушине сформировалась собственная Боярская дума, собственный двор, в структуре которого заметно наблюдалось польское влияние. Организовали приказы, где ведущие должности дьяков заняли вчерашние ремесленники — кожевник Федька Андронов, попович Василий Юрьев и некоторые выходцы из дьяков (Борис Сутупов). Однако ведущую роль играли «децемвиры», десять шляхтичей, позиции которых усилились с приходом крупнейшего литовского магната Яна Петра Сапеги.

Наблюдалось много так называемых «перелетов» — людей, переходивших из Москвы в Тушино и обратно. Они «ко врагом… прилагахуся, и в Тушине быв, тамо крест же господень целовав и жалования у врага божия взяв», возвращались в столицу и «паки у царя Василия больше прежняго почесть и дары и имения воспринимаху и паки к вору отъезждаху». В Тушине их привлекали не только пожалования новоявленного царя, но и изобилие продовольствия, которого явно нехватало в Москве. Фуражиры тушинцев — «загонные люди» — «завалили лагерь всяким провиантом: маслом, мукой, медом, питьевыми медами, солодом, вином, всевозможным скотом… Головы, ноги, печень, легкие и другие внутренности животных выбрасывались… собаки не могли всего сожрать, и из-за этого в лагере распространилось такое зловоние, что даже стали опасаться мора»[27]. «Перелеты» «мятуще всем государьством Российским, не дважды кто, но и пять крат и десять», по словам Авраамия Палицына. Среди этих «перелетов» были и казаки.

Опасаясь потери подданных и войска, Шуйский потребовал вторичной присяги от тех ратных людей, «хто хочет сидеть в Московском государстве… а кои не похотят в осаде сидеть, ехали из Москвы не бегом». Присяга была нелишней. Осенью 1608 г. разъехались по домам псковские, заволжские, новгородские дети боярские. Остались лишь немногие из замосковных городов. Были в московской осаде и свои герои. Д.М.Пожарский, «будучи в Москве в осаде в нужное в прискорбное время, против врагов… стоял крепко и всякую осадную нужду терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко непоколебимо безо всякие шатости»[28].

Царь 6 декабря вернулся в город. Защитники теперь расположились в Деревянном городе: И.И.Шуйский и И.Н.Романов — у Тверских ворот, И.М.Воротынский и Г.П.Ромодановский — у Петровских, Д.И.Мезецкий с государевым полком — у Никитских, Гр.Валуев — на Ваганькове. Основательно охранялись Калужские и Серпуховские ворота, а в Заяузье — Красное село, куда были направлены Н.М.Пушкин и Н.В.Огарев с 600 стрельцами, 100 ратных людей из поморских городов и артиллерия (10 полковых пищалей).

Оборона Москвы требовала огромной самоотверженности и от защитников столицы, и от ее жителей. Однако положение и тех, и других день ото дня ухудшалось. Столица, отрезанная от всех местностей, откуда поступало продовольствие, начала испытывать острый недостаток в хлебе. Жители, «как петлей, были задавлены нуждой и страхом смерти»[29].

В Москве зрело недовольство трусливым и безынициативным царем, не сумевшим организовать отпор новому самозванцу и призвать на помощь пока еще свободные от поляков и гражданской войны земли. 25 февраля 1609 г. Р.И.Гагарин, Г.Ф.Сумбулов и Т.В.Грязной сделали попытку низвергнуть «глупого и бесчестного, пьяницу и развратника царя». Они проникли во внутренние покои царского дворца и потребовали «царя Василия переменити». Но бояре разбежались по дворам. «К диавольскому совету», т.е. к заговорщикам, явился только князь В.В.Голицын, мечтавший о престоле. В Успенском соборе был захвачен патриарх Гермоген. Его поставили на Лобном месте. Мятежники объявили, что избрание царя незаконно, без согласия «всей земли». Шуйского обвиняли в том, что из-за него льется христианская кровь, что он избивает и сажает в воду не только детей боярских и дворян, но и их семьи, называли число жертв — 2000 человек, что и теперь де «повели многих, нашу братью» сажать в воду, в результате чего «мы де встали», правда, при этом никого не смогли назвать поименно. В грамоте на имя московского «мира» также говорилось об избрании Шуйского «одною Москвою, а иные города того не ведают».

Так в первый раз в критической ситуации осады Москвы Лжедмитрием II с польско-литовскими отрядами резко проявилась разница позиций столичного и провинциального дворянства, различие регионов в оценке общего политического положения.

Гермоген, носитель общегосударственной идеи, в своей ответной речи подчеркнул значение Москвы: «До сих пор Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астрахань, и никоторые городы не указывали, а указывала Москва всем городом!» Он утверждал, что вся земля целовала крест Василию Шуйскому. Речи патриарха нашли отклик у посадского населения, которое оставило без внимания призывы Гагарина, Грязного и Сумбулова. Мятежники вернулись от Лобного места в Кремль. Тем временем к Шуйскому подошли войска с Ходынки. Мятеж был разгромлен, а заговорщики удалились в Тушино, но вскоре вернулись в Москву. В этой критической ситуации Шуйский, пытаясь завоевать расположение дворянства, вернул силу указу от 1 февраля 1597 г. о принудительном холопстве.

В начале апреля и мае 1609 г. снова делались столь же неудачные попытки свергнуть царя.

Хорошо знакомые с внутренним положением в столице поляки в конце мая попытались овладеть столицей. Сражение на Ходынке не принесло им победы. Поляки и литовцы потеряли всю артиллерию, «и табары покиня, побежали: таково убо московских людей храбрство бысть!» — гордится летописец. Положение же в столице все больше и больше осложнялось. Единственный путь, по которому в город поступало продовольствие — дорога на Коломну, — постоянно находился под угрозой. Цена хлеба выросла, как утверждают историки, в 24 раза.

Сдача казачьим атаманом Гороховым, перешедшим на сторону «тушинского вора», села Красного сделала ситуацию в Москве почти непредсказуемой. М.В.Скопин-Шуйский, посланный царем Василием за вспомогательным шведским войском, находился далеко. Лишь 19 августа он занял Калязин на Волге. Подмоги ждать было почти неоткуда.

Однако в то же время на Волге и за Волгой набирало силу освободительное движение. Посадские «миры» с участием дворян и волостных крестьян — «приговорных людей» — взяли дело обороны в свои руки. Весной 1609 г. было освобождено от неприятеля все Заволжье, причем особое упорство в обороне своего города проявили жители Устюжны Железопольской.

Спасла на этот раз столицу, как это ни парадоксально, инициатива польского короля Сигизмунда III Вазы, который решил воспользоваться смутой в соседнем государстве, чтобы вернуть потерянный в 1514 г. Смоленск. В канун 1609 г. меч и шлем нового крестоносца благословил папа Павел V. Вмешательство короля напугало поляков Рожинского, находившихся в Тушинском лагере, потерей всех завоеваний в России, но потом привело к объединению польских сил, бросивших второго самозванца на произвол судьбы. Тушинский лагерь распадался. Лжедмитрий бежал в Калугу. Вслед за ним к Сигизмунду III под Смоленск отправилась и часть казаков во главе с Заруцким. Временно Москва могла вздохнуть свободнее, но передышка продолжалась недолго.

Находившиеся в Тушине патриарх Филарет, уже низложенный В.Шуйским, Михаил Салтыков с Думой, Заруцкий с ратными людьми и касимовский хан Ураз-Махмед с татарами решили просить у нового претендента на власть в России, короля Сигизмунда, его сына — королевича Владислава. Послы в Смоленске от имени якобы «всех русских людей» 4 февраля 1610 г. изложили королю условия, на которых они согласны принять на царство его сына — переход в православие и изгнание, как «лютых волков», всех иноземцев, которых он должен будет отправить «в их проклятую страну, к их проклятой вере».

Договор был заключен, однако не на этих условиях. Сигизмунд добился согласия на сохранение поляками своей религии, при соблюдении уважения к православию (запрещалось входить в церкви в шапках и вводить туда собак). Боярам и Земскому собору отводилась законодательная и высшая судебная власть; гарантировалась свобода выезда из страны. Поляки сообщали о реакции русских на этот документ: «Ваша свобода вам дорога, а нам дорого наше рабство. У нас есть к тому основания: у вас магнат может безнаказанно обижать крестьянина и шляхтича; у жертв нет другого спасения, кроме судебного процесса, который может безысходно длиться десятки лет; у нас судья — царь, для которого равны все подсудимые, и суд его оказывался более скорым». Тем не менее послы приняли предложение Сигизмунда присягнуть в отсутствие королевича ему самому.

Путь на Москву полякам оказался открытым. Но не только полякам, но и Скопину-Шуйскому, который согласно договору от 9 февраля 1609 г., уточненному в 1610 г. и содержавшему новые земельные уступки Швеции, двинулся освобождать Москву от тушинского и прочего «сброда». Это ему удалось, и племянник царя 12 марта 1610 г. вошел в столицу как ее освободитель. В нем многие, в том числе рязанский воевода Прокопий Ляпунов, увидели не только избавителя, но и преемника царя Василия, которому следовало незамедлительно передать скипетр из беспомощных рук Шуйского. В столицу поспешили и «перелеты», в том числе и дважды бывший уже патриархом Филарет. На этот раз он добровольно сложил с себя сан.

Планам возвышения Скопина, «великого ратоборца», не суждено было осуществиться. 2 мая 1610 г. он умер от жестокого носового кровотечения, вызванного, возможно, ядом. А вслед за тем его политические противники — два дяди, Василий и Дмитрий Шуйские, потеряли свои позиции. Дм.Шуйский «со срамом» возвратился в столицу. Он позорно бежал с битвы под Клушином  24 июня 1610 г., где польские войска во главе с Жолкевским наголову разбили соединенные силы русских и шведов (шведы отказались сражаться, не получив обещанного жалованья). А это привело к падению самого царя: «И тако Василия крепость вся погибе от брата его»[30]. Жолкевский, развивая успех, стал стремительно двигаться к Москве.

В столице усиливалось движение в пользу польского претендента. Но одних поляков было явно недостаточно. У с. Коломенского 11 июля появилось войско Лжедмитрия II. Выбор претендентов на трон и столицу оказался таким образом чрезвычайно широк: Владислав или Сигизмунд, Лжедмитрий II, по-прежнему еще царь Василий, конкурентом ему могли стать младший брат Дмитрий и усвятский староста Ян Петр Сапега, которого поддерживали некоторые бояре в лагере самозванца. Свой выбор сделали братья Прокопий и Захар Ляпуновы и Иван Салтыков. 17 июля 1610 г., выехав на Красную площадь,  Захар потребовал от Шуйского отречения от трона. Огромная толпа во главе с Ляпуновым вошла в Кремль, захватила патриарха Гермогена и некоторых бояр и с ними направилась за Арбатские ворота. Ни патриарх, ни бояре не сумели переубедить москвичей. Собравшись за Серпуховской заставой, «князь Ф.И.Мстиславский и все бояре высшие чиновные люди, боярская дума и все окольничие, всякого чина люди, дворяне и гости приговорили… низложить Василия Ивановича». 17 июля 1610 г. он был свергнут.

Власть в стране и Москве была передана Ф.И.Мстиславскому с боярами «до тех пор, пока будет угодно Богу дать стране государя»[31]. В Москву прибыли и тушинцы. Бояре рассчитывали, что в ответ на свержение царя тушинцы откажутся от своего «пана», однако они ошиблись в расчетах. Дабы исключить впредь возможность сохранения Шуйским трона, Захар Ляпунов, князь Василий Тюфякин, Гавриил Пушкин, князь Федор Волконский и «иные дворяне мелкие» заставили Шуйского постричься в монахи. Летописец, рассказывая обо всех этих событиях, объясняет единодушие бояр, дворян и посажан столицы ее бедственным положением: «…пришли под московское государство поляки и литва, а с другую сторону колужской вор с русскими людьми, и Московскому государству с обеих сторон стало тесно»[32].

 

  1. Семибоярщина

После низложения Шуйского в результате всевозможных политических комбинаций и долгого выбора из различных кандидатов на царский трон было решено ограничиться только боярским советом. Так возникла Семибоярщина, доставившая потом немало хлопот историкам, которые никак не могли ее точно классифицировать. Страной отныне управляли четыре князя: Ф.И.Мстиславский, И.М.Воротынский, А.В.Трубецкой, А.В.Голицын и три представителя романовского клана — И.Н.Романов и его родственники Ф.И.Шереметев, Б.М.Лыков. Они взяли на себя эти обязанности якобы по поручению Земского собора.

Новой власти пришлось крайне туго. В столице росло число сторонников самозванца. Боярские холопы надеялись на свободу, которую они получат от «хорошего» царя. Посажане, черные люди, готовы были впустить его в город. Перспектива «от холопов своих побитым быть и в вечной работе у них мучитися»[33] определила выбор боярского правительства в пользу польского претендента.  Поляки во главе с гетманом Жолкевским 10 июля вышли из Можайска и 6 августа были уже под Хорошевым, селом в семи верстах от города. Приблизились к столице и отряды самозванца, который пытался войти в союз с поляками. Однако Жолкевский предпочел ему Семибоярщину и достиг договоренности о выборе Владислава на русский престол. 17 августа 1610 г. на Девичьем поле было подписано новое соглашение с поляками. «Всю землю» представляли Ф.И.Мстиславский, В.В.Голицын и Д.И.Мезецкий и два думных дьяка В.Телепнев и Томила Луговской. В основу был положен Тушинский договор.

Бояре получили гарантии своего положения: Владислав обещал «прежних обычаев и чинов, которые были в Московском государстве, не переменяти, и московских княженецких и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и чести не теснити и не понижати»[34]. Однако прежний договор был несколько исправлен: изымалась статья о свободном выезде за границу ради торговли или обучения, княжеская верхушка могла пользоваться некоторыми привилегиями, наконец, совместными усилиями должен быть разгромлен «тушинский вор», а Марина возвращена в Польшу. Жолкевский же пообещал вывести польские войска с территории России. Открытым, как и прежде, оставался вопрос о религиозной принадлежности будущего царя Владислава, его оставили до встречи с Сигизмундом III. Присягали новому царю и на Девичьем поле, и в Успенском соборе, а следующие два дня оказались посвященными пирам — то у Жолкевского, то у Мстиславского. Дружественные пирушки сменились не менее дружественным выходом в поход против Лжедмитрия II, который отказался выехать в Польшу («он предпочел бы рабство у крестьянина позору есть хлеб короля»).

Действия совместных сил испугали Лжедмитрия II, и он отступил к Калуге, потеряв при этом поддержку усвятского старосты Сапеги, перешедшего на сторону поляков.

Из Москвы по настоянию Жолкевского вышло колоссальное посольство к королю во главе с В.В.Голицыным. В него входило 1246 человек в сопровождении 4000 слуг (в том числе писарей). Здесь находились Филарет, Авраамий Палицын и Захар Ляпунов. На переговорах с королем послы получили наказ: о переходе Владислава в православие в лагере под Смоленском, его отказе от сношений с папой, обязательной женитьбе на православной и, наконец, снятии королем осады Смоленска. Как залог собственной преданности союзу с Речью Посполитой послы предлагали живой залог — трех братьев Шуйских, которые могли быть отправлены в Польшу[35].

Выбор бояр не поддержали москвичи. Городской люд «вступил с боярами в распрю, требуя перемены государя». Опасения новых волнений склонили боярство к допущению в Москву посольского отряда. При появлении в городе пана Гонсевского 17 сентября кто-то ударил в набат. Сбежавшийся народ испугал бояр, и те просили отложить вхождение поляков в Москву. Непримиримым противником этого явился и патриарх Гермоген, с которым боярскому правительству было очень трудно сладить. Патриарх получил резкую отповедь Ф.И.Мстиславского: «Нечего попам мешаться в государственные дела!», зато после смуты летописцы прославляли «храброе его нападение на латынян». С «зачинщиками из народа» бояре расправились иначе: четверо из них оказались в тюрьме[36].

И.Н.Романов уговаривал народ спокойно встретить защитников от «вора». В результате в ночь с 20 на 21 сентября 1610 г. Кремль, Китай-город и Белый город оказались захваченными поляками. Жолкевский расположился в бывшем дворе Бориса Годунова, получил ключи от всех городских ворот и всюду расставил свою стражу. Москвичам, как светским, так и духовным лицам, запрещалось ходить к заутрене.

Власть в городе оказалась смешанной. Русские и поляки судили совместно. Первоначально они могли справляться с положением дел в городе. Здесь стали чеканить монеты и медали с изображением нового царя Владислава. Но затем русско-польские власти не замедлили с установлением нового порядка. Как всегда, он начался с раздачи земель — Марфе Нагой досталась волость Устюжна Железопольская, польским и иностранным наемникам — земли под Москвой. После отъезда Жолкевского в смоленский лагерь короля в конце октября 1610 г. начальство над поляками и стрельцами принял «боярин» Гонсевский, назначенный «наместником Владислава» в Москве.

Вместе с Жолкевским в Речь Посполитую должны были следовать русские заложники — Василий и Дмитрий Шуйские, а также 1200 дворян и посадских людей.

Изменился стиль руководства городом. Семибоярщина кончилась, «точию два месяца власти насладишася». Князь Ф.И.Мстиславский стал просто конюшим.

Управление Москвой было предоставлено тушинцам, ныне находившимся под покровительством Гонсевского. Его наиболее доверенными лицами стали «составители всего зла, чьи имена за их дела бесы вписали в свои книги»[37]: боярин М.Г.Салтыков и казначей Федор Андронов. Беспринципные и умные, они извлекали сиюминутную пользу из бесконечно быстро менявшейся ситуации, поставив свой бюрократический талант и опыт на службу той власти, которая в данный момент оказалась особенно щедра на подачки. Процветая в Тушине, они достигли завидных степеней и при польской оккупации. Одну из главных ролей стал играть Федор Андронов, думный дворянин тушинской поры, возможно гость.

В конце октября в городе было введено осадное положение в связи с угрозой со стороны Лжедмитрия, в стан которого в сентябре 1610 г. вернулись казаки Заруцкого, вкусившие польских свобод в королевском лагере под Смоленском. Теперь они выступали противниками и царя Василия, и короля, и королевского сына Владислава. А в Москве тем временем был составлен заговор в пользу Лжедмитрия II. Это выяснилось в ходе  розыска по делу о поимке лазутчика, который «метал листы от вора с Калуги» и неоднократно приезжал в Москву «с воровскими смутными грамотами». Его поймали, но москвичи отбили лазутчика в Сапожном ряду. Они поддерживали Лжедмитрия II и готовы были броситься на захватчиков и их «доброхотов». Это осложнило положение в столице, наводненной поляками. Жалованье им по распоряжению Сигизмунда должны были платить русские, на что и расходовалась царская казна. Разбили на куски последний предмет из серии изображений святых в натуральную величину — статую Христа весом в 30 тыс. дукатов. Серебряную посуду перечеканили в монету. Несмотря на необходимость сохранения великокняжеских и царских регалий, которые могли еще понадобиться при венчании польского короля или королевича, пострадали и они. Исчезло большинство посохов, служивших знаками власти и высокого положения русских князей.

Жизнь москвичей резко ухудшилась. С первыми намеками на освободительные попытки, исходившие извне, жителям запрещено было пользоваться саблями и топорами, продавать колотые дрова, ибо и поленья в умелых руках могли превратиться в оружие. В город стягивались польские отряды из окрестностей. Москвичам «от литвы и от гайдуков насильство и обида была велика, саблями секли и до смерти побивали, и всякие товары и съесной харчь имали сильно безденежно»[38]. Сознавались в том же и сами поляки: «наши, ни в чем не зная меры, не довольствовались миролюбием московитян и самовольно брали у них все, что кому нравилось, силою отнимая жен и дочерей у знатнейших бояр», “проигрывали в карты детей знатных бояр и богатых купцов». Гонсевский вынужден был прибегнуть к самым суровым наказаниям: казнить 27 немцев и более 20 подвергнуть телесным наказаниям. За выстрел в икону Богоматери, поступок, оскорбительный для чувств верующих, арианскому сектанту сначала отрубили руки, а затем его заживо сожгли. Этим достигали сразу двух целей — успокоение православных и возвышение католичества. Один из шляхтичей был публично бит кнутом за похищение боярской дочери. Но такие меры мало помогали.

Убийство Лжедмитрия II в Калуге 11 декабря 1610 г. изменило ситуацию, усилив противостояние русских, литовцев и поляков.

Позднее поляки жаловались, что им втридорога продавали все продукты. Дело не ограничивалось насмешками и дискриминацией. «Везде наших заманят на посад, в Деревянный город и в иные тесные места, или, позвав на честь, давили и побивали, а пьяных извощики, приманя на сани, давили и в воду сажали»[39].

Будучи по-прежнему ярым защитником православия, патриарх Гермоген стал тайно рассылать по стране грамоты с призывом спешить на выручку Москве, при этом он освобождал всех от присяги Владиславу. Одновременно посылались грамоты и от самих москвичей: «Для Бога не презрите бедного и слезного нашего рыдания, будьте с нами обще, заодно против врагов наших и ваших общих!»; «Душами и головами станьте с нами обще против врагов креста Христова». Взывали к национальным чувствам всей страны: «Помяните одно, только коренье, основание крепко, то и древо неподвижно, только коренье не будет, к чему прилепитися?»

«Время, время пришло, во время дело подвиг показати…» — призывал анонимный автор подметного письма, воодушевляя сограждан на борьбу с «душепагубными волки». Этот призыв не остался без ответа. 1 марта Первое ополчение подошло к Николо-Угрешскому монастырю с дворянскими отрядами из Рязани и других областей, на следующий день — П.Ляпунов, а затем князь Д.Т.Трубецкой с тушинскими дворянами и И.Заруцкий. Они остановились у Симонова монастыря. Поляки предприняли различные меры предосторожности: одни кремлевские ворота в сторону Китай-города были закрыты, другие открывались наполовину, у «тех утесненных врат» стояли стражи с обнаженным оружием в руках. Возы, въезжавшие в Москву, обыскивались. И тем не менее дело не обходилось без инцидентов. При покупке в феврале или 17 марта 1611 г. овса, за который с польского пахолка (слуги) потребовали двойную цену, произошло столкновение у Водяных ворот Кремля, которое закончилось кровопролитием. Вмешательство Гонсевского не помогло: «Мы без ружей и дубин побьем вас колпаками!.. убирайтесь отсюда и очистите наш город!» — кричали москвичи.

Гонсевский требовал от Гермогена прекратить расылку листов по стране и приостановить продвижение Первого ополчения к Москве во главе с Прокопием Ляпуновым. Патриарх выставил условие, «будет вы поидете все литовские люди из Московского государства». Двор патриарха был распущен, а сам он взят под стражу.

Весной в столице распространился слух, будто поляки и Салтыков собираются во время шествия “на осляти” в Вербное воскресенье 17 марта 1611 г. убить патриарха Гермогена, который к этому времени стал знаменем всех православных москвичей. В шествии приняло участие незначительное количество жителей.

  1. Освобождение

Войска Первого ополчения 19 марта попытались проникнуть за стены города, воспользовавшись стычкой поляков с извозчиком, которого они принудили тащить пушку на укрепления. Извозчик убил поляка. Наемники, решив, что началось восстание, принялись за русских сначала в Кремле, а потом и на Красной площади, где учинили жестокую резню ремесленников и торговцев, грабили и убивали «на площади и в рядах и по улицам». Но в Белом городе по звуку набата вооружались люди. Об этих уличных боях рассказывал один из участников: «Мы кинемся на них с копьями, а они тотчас загородят улицу столами, лавками, дровами; мы отступим, чтобы выманить их из-за ограды, они преследуют нас, неся в руках столы и лавки, и лишь только заметят, что мы намереваемся обратиться к бою, немедленно заваливают улицу и под защитою своих загородок стреляют по нас из ружей».

Одним из главных мест боя стала Никитская улица. Русские имели явный перевес, но тут на помощь полякам пришли три роты мушкетеров, присланные Маржеретом. «Сеча была ужасная!» — писал К.Буссов, она продолжалась более часа. Не легче оказался бой на Сретенке, где у церкви Введения Богородицы Д.М.Пожарский, поспешивший на помощь москвичам с небольшим конным отрядом, соорудил острожек и поставил орудия. Пожарский с пушкарями, жившими на Сретенке, «втоптал» мушкетеров в Китай-город. Огонь битвы не угасал в Кулишках, у Яузских ворот, Тверских, на Сретенке и в других местах. Наконец, отчаявшись, поляки кликнули клич: «Жги дома!» Несмотря на огонь, охвативший город, Пожарскому удалось сохранить свои позиции в Белом городе. Позднее в стычке с подоспевшими польскими отрядами Струся он был ранен и вывезен в Троице-Сергиеву лавру. В среду 20 марта за два часа до рассвета немецкие наемники продолжали поджигать город. То же сделал и Салтыков со своим двором в Белом городе. Занялось Замоскворечье. Ночью стало так же светло, как в ясный, солнечный день. В дыме пожара хозяйничали иностранные войска, избивавшие беззащитных жителей, в том числе женщин и детей. «Москву можно было уподобить только аду», в ней не осталось ни кола, ни двора. «И не едине книга богословец, ниже жития святых, и не философские, ни царьственныя книги, ни гранографы, ни историки, ни прочие повестные книги не произнесоша нам таковаго наказания ни на едину монархию, ниже на царьства и княжения, еже случися над высочайшею Россиею», — писал потрясенный видом пепелища автор «Плача о пленении и о конечном разорении превысокого и пресветлейшего Московского государства». Редкое оставшееся население разбредалось по всем дорогам из Москвы. «С Москвы до самые Яузы не видеху снегу, все идяху людие»[40]. Многие нашли прибежище в стане Первого ополчения. Сапега, разбивший лагерь на Поклонной горе, двинулся к Лужникам, но вынужден был отступить и направился из города к Переславлю-Залесскому, чтобы добыть продовольствие для кремлевского гарнизона. В Великий четверг, после нескольких дней избиения (на улицах находилось около 7000 тел), оставшиеся жители согласились принять новую присягу, в знак которой должны были носить особый холщовый пояс.

Весть о приближении казаков Первого ополчения дала москвичам новые силы для сражения с поляками. Отряд Просовецкого был бит, и к Пасхе 24 марта войско Первого ополчения окружило Москву. 1 апреля оно вышло к стенам Белого города, 6 апреля ему удалось захватить его большую часть. Поляки засели в Кремле и Китай-городе. Опять вспыхнули уличные бои, и в ночь с 21 на 22 мая ополчение было выбито из Белого города.

Борьбе за освобождение столицы серьезно препятствовали распри в среде ополчения. Каждый военачальник сам раздавал поместья, в каждом полку действовали свои Поместный и Разрядный приказы. Особенно влиятелен был П.Ляпунов, скреплявший грамоты собственной печатью. Он быстро обнаружил диктаторские наклонности: «не по своей мере вознесся и гордость взя… Приходяху бо к нему на поклонение и стояху у него у избы многое время… х казаком жесточь имеяша. За то же на него бысть ненависть великая».

В мае 1611 г. был создан так называемый Совет земли из представителей дворян и казачьей верхушки, который взял в свои руки верховную власть, отдав исполнительную воеводам — знатному потомку великих князей литовских Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, а также Заруцкому и Ляпунову. Однако казачьи отряды Трубецкого и Заруцкого жили особой жизнью. Заруцкий захватил многие города и волости, где собирал доходы только в пользу собственного отряда.

Согласно приговору от мая 1611 г. дворяне и дети боярские из городов должны были явиться под Москву до 29 мая 1611 г. В дворянско-казачьей челобитной предлагалось наделить землями «бедных, разоренных, безпоместных и малопоместных». Однако приговор ополчения от 30 июня 1611 г. обнаружил стремление Прокопия Ляпунова открыто проводить единую продворянскую политику. Приговор закрепил организационную структуру ополчения, сложившуюся ранее, — Совет всей земли — и ввел систему центральных учреждений (Разряд, Поместный, Разбойный, Земский приказы, Большой приход) и местных. По приговору все дворяне, участвовавшие в борьбе за освобождение страны, а также их жены и дети вознаграждались землей. Издавна служившие атаманы и казаки также должны были получить земли, “верстаться” поместными и денежными окладами и «служить с городы». Но крестьяне, убежавшие от помещиков, как и по уложению 9 марта 1607 г., возвращались их прежним владельцам[41]. Казачьи атаманы отстранялись от своих должностей. Таким образом, приговор явно ориентировался на дворянскую часть ополчения, он полностью пренебрегал интересами казаков. Они «с тое же поры начаша думати, как бы ево убити»[42]. За «думой» последовало и дело —  П.Ляпунов погиб 22 июля 1611 г. А вскоре польско-литовские войска добились некоторых успехов. Сапеге с обозом продовольствия удалось не только прорваться в город, но и дать отпор ополченцам. Поляки полностью очистили Белый город, в том числе и Новодевичий монастырь — важный стратегический пункт по дороге на запад.

Конец года не принес перемен. Осажденные в пределах Кремля поляки начали терпеть нужду и лишения. Кроме того, им не выплачивали жалованья. Вновь пошли в ход сокровища из царской казны: короны Годунова и Лжедмитрия, две царские шапки (всего, по словам Буссова, семь, правда, Маржерет видел лишь четыре), золотой скипетр с драгоценными камнями (три — по Буссову), яблоко (держава) и т.д. Словом, как отметил Гонсевский, «делили то, што за саблею воинским правом взяли», как то «исконе повелося»[43], но и этого не хватило на выплату жалованья. В январе 1612 г. большая часть поляков оставила Москву, чтобы вернуться на родину. В конце мая 1612 г. гетман К.Хоткевич стал со своим отрядом в Хорошове и 5 июня сделал попытку разогнать ополченцев. Поняв тщетность своих усилий, он бросил поляков, засевших в Кремле, на произвол судьбы и с частью отряда Гонсевского возвратился в Польшу. В Кремле остался полк Будилы и часть отряда Струся, который и стал во главе войск.

Трагичной оставалась и общая ситуация в России. В начале июня 1611 г. после 20-месячной обороны пал Смоленск, в июле шведы вошли в Великий Новгород. Первое ополчение распалось, в лагере осаждавших происходили развал и брожение. 2 марта 1611 г. все войско, осаждавшее Москву, присягнуло псковскому самозванцу Сидорке ( якобы московскому самозванцу «из-за Яузы»), который, не пользуясь действительной поддержкой, 18 мая бежал из лагеря под Москвой. Бояре, засевшие вместе с интервентами в Кремле, растеряли остатки авторитета.

На этот раз спасителем столицы выступил земский «мир» Нижнего Новгорода, одного из крупнейших городов России. Кузьма Анкудинович Минин Сухорук, «торговый человек от простых людей», «продавец мясу и рыбе в требование людем», «смышленый и язычный», был избран в земские старосты[44]. Его высокое чувство ответственности за судьбу страны («поболе душою за люди Господни»), сопричастности к трагедии столицы сделало его фактическим инициатором и совестью Второго ополчения.

Он предложил собирать деньги для нового ополчения, не жалеть «животов своих» (имущества), «дворы свои продавать и жены и дети закладывать». Был объявлен принудительный сбор «пятой деньги» от промысловой и торговой деятельности. Минину же принадлежит и заслуга приглашения Пожарского в качестве военного предводителя Второго ополчения.

Их подвиг запечатлен в народной памяти. В одной из песен есть такие слова:

Поднялися те добры молодцы,

Поднялися те Руси верные,

Что Пожарский князь с купцом Мининым,

Вот два сокола, вот два верные

Поднялися вдруг, пустилися,

Пособравши рать, рать последнюю[45].

Это только в песне они «поднялися вдруг», на самом деле их путь к Москве был долог и труден. Четыре месяца в Ярославле ушли на сбор средств и военной рати.

Бояре запугивали дворян своеволием казаков, затрудняя тем самым деятельность Второго нижегородского ополчения. Иной была позиция патриарха Гермогена. Литовские люди потребовали от бояр, чтобы они с помощью патриарха запретили ополченцам приближаться к Москве. И на этот раз престарелый патриарх остался непреклонен. «Да будут те благословенни, которые идут на очищение Московского государства, а вы, — обратился он к боярам, — окаянные московские изменники, будете прокляты»[46]. Этих слов бояре ему не простили. Старика начали морить голодом, и 17 декабря 1612 г. он умер. Торжества по случаю освобождения Москвы и ее «очищения» состоялись уже без него.

24 июля 1612 г. к Москве подошел первый отряд Второго ополчения и стал у Петровских ворот. А через четыре дня Заруцкий с частью казаков бежал из лагеря. 2 августа Москвы достиг второй отряд Второго ополчения — князя Д.П.Лопаты-Пожарского и занял позиции здесь же, у Петровских и Тверских ворот. Основная масса войска Второго ополчения с князем Д.М.Пожарским вскоре тоже прибыла под Москву и остановилась на Яузе в 5 км от города. Пренебрегая предложением Трубецкого, главы остатков Первого ополчения, присоединиться к нему, Пожарский 20 августа поставил острог у Арбатских ворот Белого города, а другие отряды распределились на территории от Петровских до Никитских и Чертольских ворот и Алексеевской башни. Так Пожарский «отнял… весь Белый город». Трубецкой занял Замоскворечье. После некоторой задержки нижегородское ополчение Д.М.Пожарского объединилось с остатками Первого ополчения во главе с Трубецким. В целом под Москвой оказалось 8 — 10 тыс. плохо обученного и не имевшего опыта войска, из них 4000 казаков, 1000 стрельцов, остальное составляла дворянская конница и крестьянско-посадское ополчение. Вооружены были все по-разному — от дубины до мушкета.

Едва успели соорудить острожки, как к вечеру 21 августа появилось вышедшее из Вязем 12-тысячное войско Хоткевича, где были и конные шляхетские сотни, и наемная пехота (венгры, немцы, поляки численностью 1500 человек). Все они расположились у Поклонной горы, блистая оружием и нарядами.

22 августа Хоткевич начал наступление от Новодевичьего монастыря, стремясь прорваться к Арбатским и Чертольским воротам. Вскоре бой перешел в рукопашный, конница спешилась, к шляхте присоединились ландскнехты. Трубецкой, обиженный отказом Пожарского встать табором вместе с ним, спокойно смотрел на развертывавшееся перед ним сражение. «Богати пришли из Ярославля, и сами одни отстоятся от етмана», — говорили казаки. Лишь конные сотни, присланные ранее Пожарским Трубецкому, «самовольством» бросились на выручку своих. Вылазку осажденных отбили. Стрельцы снова отбросили их в Кремль. Первая попытка Хоткевича оказать помощь осажденным в Кремле провалилась. Так же закончилась и его ночная попытка провезти провиант. Будила записал в дневнике: «Русские, наевшиеся хлеба, были сильнее наших, которые шатались от дуновения ветра». Правда, он забыл о главном: стрельцов вдохновляла идея освободить столицу от непрошеных и упорных «гостей».

На следующий день гетман Хоткевич решил зайти со стороны Замоскворечья и подступил к Донскому монастырю. Пожарский остановился на Остоженке у церкви Ильи Обыденного, вдоль Земляного города устроились стрельцы, Трубецкой с казаками — в Лужниках. Острожек у Климентовской церкви на углу Ордынки и Пятницкой охраняли его же казаки. Однако полного единодушия среди ополченцев не было. Казаки укоряли дворян «яко многими имении богатящихся, себе же нагих и гладных нарицающе». Они утверждали, что «бедны и не пожалованы» и намеревались «разорити дворянские полки». Действительно, благодаря умелым действиям К.Минина отряды Д.Пожарского снабжались лучше, чем «полк» Трубецкого. Хоткевич двинул свои полки на прорыв и вначале добился успеха. В результате стрельцы вынуждены были отступить. Захвачен был и Климентовский острожек, но лишь на короткое время. Польское знамя, водруженное на храме св.Климента, папы римского, оказалось сигналом к казачьей атаке, поддержанной и москвичами. «Младенцы, и жены и вдовы на приступы у острожку устремишася, и солому, и сено, и хворост с огни приношаху и зжигающе». Исход битвы решила атака конных сотен К.Минина. Казакам удалось не только отбить острожек, но и вернуть укрепления Земляного города. Захватили и обоз, стоявший на Большой Ордынке. Хоткевич увел от Москвы поредевшее воинство. Но в Кремле и Китай-городе  находился гарнизон интервентов. Главы ополчения — стольник князь Д.М.Пожарский, тушинский боярин Трубецкой и выборный человек К.Минин — достигли соглашения, как считают, под воздействием казаков. Свою заслугу в этом видели и церковные деятели: Авраамий Палицын, Дионисий.

Вслед за разгромом Хоткевича началась осада Кремля и Китай-города. В Замоскворечье выкопали большой ров и провели два ряда плетней, засыпанные землей.

Д.М.Пожарский предлагал осажденным сдаться: «Ведомо нам, что вы, сидя в осаде, терпите страшный голод и великую нужду… Не ожидайте гетмана… Ваши головы и жизнь будут сохранены вам». Он предлагал даже повозки для тех, кто, ослабев от голода, уже не мог ходить. Ответ звучал надменно и уничижающе: «Пусть хлоп попрежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей».

До ноября 1612 г. объединенным русским силам не удавалось выбить поляков Струся из Кремля. Те, одичав и озверев от голода, принялись за людоедство, вспыхивали ссоры из-за дележки трупов собственных товарищей и родственников. Наконец, 22 октября казаки во главе с Трубецким взяли Китай-город. 26 октября сдался и кремлевский польский гарнизон. Однако первыми покинули Кремль бояре — бывшие члены Семибоярщины — Ф.И.Мстиславский, И.М.Воротынский, а также двое Романовых — И.Н.Романов с племянником Михаилом, будущим царем, и его матерью.

В первое воскресенье после капитуляции поляков по Москве двумя потоками прошел крестный ход — из церкви Казанской Божьей Матери и из Кремля. На Лобном месте архимандрит Троицкой лавры отслужил молебен. При виде иконы Владимирской Божьей Матери ликованию присутствующих не было предела. Однако вскоре радость была омрачена — обезображенные иконы, оскверненные храмы, груды тел, служивших пищей захватчикам, предстали перед их взорами, и скорбь охватила войско и московский люд.

Тем не менее в разоренный город стали возвращаться «всякие жилецкие люди». В Кремле, в Китай-городе, за Неглинной и в Белом городе «почали дворы ставить, где кому годно и сручно». В Москве в это время возникла Казачья слобода за Яузскими воротами Белого города. Продовольствия в Москве зимой 1612/13 г. явно не хватало, и от голода умирали не только черные люди, но и дворяне-ополченцы. Казакам предоставляли различные территории в кормление, где они могли собирать не только продовольствие (из расчета два пуда осьмина муки, два пуда сухарей, четверть пуда соли, четверть туши мяса, 0,1 четверти толокна, четверть овса и воз сена на казака в месяц), но и шубы. Москву из страха расправы покинули и члены боярского правительства, сотрудничавшие с поляками.

Последняя угроза столице исходила от Сигизмунда III, который еще надеялся овладеть Москвой. Однако польский король в зимних условиях “осекся” уже на Волоколамске и на большее не решился. Он покинул страну.

Встал вопрос о восстановлении власти. «Дом без главы, удобный к разорению» должен был получить государя. Пока же в столице «властвовали» казаки. «И хожаху казаки в Москве толпами, где ни двигнуться гулять в базары человек 20 или 30, а все вооружены, самовластны, — писал позднее автор «Повести о земском соборе 1613 г.», — от боярска же чина никто же с ними впреки глаголети не смеюще и на пути встречающе, и бояр же в сторону воротяще от них, но токмо им главы свои поклоняюще». В начале ноября разослали грамоты с призывом прислать 6 декабря по 10 выборных («лутчих и разумных и постоятельных людей») от посадов и уездов «для великого земского дела». С января 1613 г. выборные стали собираться в Москве — их оказалось 600 человек. От столичных чинов (московских дворян, стольников, стряпчих) и дьяков — до 250 человек, кроме того группа гостей, члены Боярской думы и духовенства. Было несколько представителей черносошного крестьянства, посадских людей (в том числе и из Сибири).

Земский собор, открывшийся 7 января 1613 г., оживленно и пристрастно рассмотрел кандидатуры. «Маринки с сыном не хотеть», «литовского и свейского короля и их детей, за их многие неправды, и иных никоторых земель людей на Московское государство не обирать», — гласили решения собора. Боярская аристократия предлагала кандидатуру князя И.В.Голицына, но его подвела позиция во время Смуты. Делались предложения об избрании Д.Г.Трубецкого, Д.М.Пожарского, И.И.Шуйского.

Трудно сказать, сколько стоили ежедневные в течение полутора месяцев заседаний Земского собора пиры, которые устраивал в своем, бывшем Б.Годунова, дворе в Кремле Трубецкой для казаков, «моля их, чтоб быти ему на России царем».

Казаки выдвигали не только его, но и М.Ф.Романова и Д.М.Черкасского. Бояре противопоставляли им шведского герцога Карла Филиппа. Однако, по словам известного советского историка Л.В.Черепнина, «казаки и городской плебс добивались удобного для них царя» и, не дождавшись избрания такового, «на черкас, и на Ивашка Заруцкого [ушедшего из-под Москвы в Коломну еще в конце июля 1612 г. и находившегося в Рязанской земле. — Авт.] итти не хотели». Они настойчиво требовали ускорения избрания царя и прибегали при этом к крайнем мерам — около 500 казаков с общевойскового круга отправились однажды к местоблюстителю — хранителю патриархии Крутицкому митрополиту Ионе. Вломившись на подворье, они «з трудными словесы обратились к Ионе: «Дай нам, митрополит, царя, государя на Россию, кому нам поклониться и служити и у ково жалованья просити, да чево нам гладною смертию измирати!» Наконец, 21 февраля казаки и чернь ворвались в Кремль на заседание Земского собора, обвинили бояр в проволочке с выборами ради сохранения власти в собственных руках и «не отходили от Кремля, пока дума и земские чины в тот же день не присягнули» Михаилу Романову. Его они назвали потому, что якобы царь Федор «благословил посох свой» именно его отцу. Перепуганного Ивана Никитича Романова, объяснявшего казакам, что Михаил еще молод и «не в полнем разуме», казаки уговаривали так: «… ты, Иван Никитич, стар, в полне разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прирожденный, и ты ему крепкий потпор будеши». Другие члены этого многочисленного рода надеялись на получение власти, поскольку «Миша Романов» им будет поваден»[47]. 21 февраля 1613 г. «Миша Романов» был избран. Он тогда находился далеко от Москвы — в Костромском уезде.

«Смутное время» для москвичей на этом не кончилось. Попытка нового правительства перевести всех казаков под начало царских воевод не увенчалась успехом. Пришлось иметь дело с большим отрядом казаков атамана М.И.Баловнева. Сначала казаки находились в с. Ростокино, затем у Донского монастыря. Да и весь город был наводнен казаками, которые требовали уплаты «полного жалования» или передачи в счет его Северских городов. В ответ правительство применило военную силу. Баловнев с ближайшими сподвижниками был повешен.

Оставалась другая угроза. Варшавский сейм в июле 1616 г. принял решение о новом походе на Москву с целью посадить на престол «законного» государя, королевича Владислава. Снова в Москву отправился гетман Карл Хоткевич. 13 сентября 1618 г. польское войско вошло в Звенигород, а 20 сентября оно достигло Тушина.

На срочно собранном Земском соборе 9 сентября было решено готовить столицу к осаде. Стена Деревянного города спешно отстраивалась и вооружалась пушками. Однако в Москве началось брожение: ратные люди «приходяху на бояр с большим шумом и указываху, чево сами не знаху». Положение осложнилось тем, что в сентябре польское войско соединилось с гетманом Запорожского казачьего войска Петром Конашевичем Сагайдачным, и уже в ночь на 2 октября объединенные силы сделали попытку штурма Москвы. «Москву возьмем, и бояр, и дворян, и всяких служилых и жилецких людей присечем. Полно… нас воеводы, по городам и в острожках метали!»[48] — говорили казаки. Но Москва не сдалась. Неприятель вынужден был убраться восвояси.

На этот раз набег на Москву оказался кратковременным, он с самого начала был обречен на провал. Деулинское перемирие 1 декабря 1618 г. завершило этот период в истории России и в истории Москвы, принесший столице массу страданий. Годом ранее был заключен Столбовский мир со Швецией.

[1] Тихомиров М.Н. Новый источник по истории восстания Болотникова // Исторический архив. Т. VI. М.-Л., 1951. С.94.

[2] Маржерет Ж. Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. М., 1982. С.188; Буссов К.  Московская хроника. 1584 — 1613. М.-Л. С.98; Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С.59.

[3] Пирлинг П. Из Смутного времени. СПб., 1902. С.35 — 36; Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. М., 1990.

[4] Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI — XVII вв. М., 1937. С.186 — 189; Корецкий В.И. Новое о крестьянском закрепощении и восстании Ивана Болотникова // Вопросы истории, 1971. № 5. С.144.

[5] Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975. С.241; Масса И. Указ. соч. С.99, 105.

[6] Титов А.А. Записки Ст. Немоевского (1606 — 1608). М., 1907. С.41.

[7] Белокуров С.А. Разрядные списки за Смутное время (7113 — 7121) // ЧОИДР. Кн. 2. 1907. С.5 — 6; Корецкий В.И. Новое о крестьянском закрепощении. С.145 — 146.

[8] Тимофеев И. Временник. М.-Л. 1951. С.101,115; Белокуров С.А. Указ. соч. Ч.3. С.201.

[9] РИБ. Т.XIII. Стб. 493.

[10] Корецкий В.И. Новое о крестьянском закрепощении. С.147.

[11] Пирлинт П. Дмитрий Самозванец. СПб., 1912. С.297 — 299, 310 — 316.

[12] Буссов К. Указ. соч. С.112; Тимофеев Н. Указ. соч. С.137; Масса И. Указ. соч. С.118.

[13] Масса И. Указ. соч. С.123.

[14] Записки Станислава Немоевского// Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежавшие И.А.Вахрамееву. Вып.6. М., 1907. С.118.

[15] Масса И. Указ. соч. С.134.

[16] Белокуров С.А. Указ. соч. Ч. III. С.8; ПСРЛ. Т.34. С.207; Масса И. Указ. соч. С.138,142.

[17] Тимофеев И. Указ. соч. С.112; Дневник Марины Мнишек. СПб. 1955. С.55.

[18] Дневник Марины Мнишек. С.60.

[19] РИБ. Т.13. Стб. 710.

[20] Попов А. Изборник. М., 1869. С.412; Устрялов Н.Г. Сказания современников о Дмитрии-самозванце. Т.I. СПб., 1859. С.308.

[21] Тимофеев И. Указ. соч. С.109; Буссов К. Указ. соч. С.133 — 134; Дневник Марины Мнишек. С.72.

[22] ПСРЛ. Т.XIV. С.69; ААЭ. Т.II. С.102.

[23] Тихомиров М.Н. Новый источник. С.116.

[24] ААЭ. Т.II. № 58; Смирнов И.И. Восстание Болотникова 1606 — 1607. М., 1951. С.554.

[25] Белокуров С.А. Указ. соч. Ч.II. С.43; ПСРЛ. Т.XIV. С.72; СГГД. Ч.2. № 150.

[26] Масса И. Указ. соч. С.163.

[27] Буссов К. Указ. соч. С.156.

[28] Забелин И.Е. Минин и Пожарский. М., 1901. С.48.

[29] Тимофеев И. Указ. соч. С.128.

[30] Временник МОИДР. Т.1. М., 1850. С.116.

[31] Попов А.С. Указ. соч. С.46; АИ. Т.III. № 276; СГГД. М., 1819. Ч.II. № 198.

[32] Попов А.С. Указ. соч. С.346.

[33] ПСРЛ. Т.XIV. С.102; РИБ. Т.XIII. Стб.1187.

[34] СГГД. Ч.II. №199, 200, 399 — 403.

[35] АЗР. Т.IV. СПб., 1851. № 318.

[36] Устрялов Н.Г. Указ. соч. Ч.2. С.46; АЗР. Т.IV.  №299. С.476-477; РИБ. Т.I. СПб., 1872. С.678 — 682; Тимофеев И. Указ. соч. С.159.

[37] Тимофеев И. Указ. соч. С.129.

[38] Попов А.С. Указ. соч. С.347; РИБ. Т.XIII. Стб. 211 — 212; Буссов К. Указ. соч. С.189; Устрялов Н.Г. Указ. соч. Т.2. С.46, 48; АЗР. Т.IV. С.478-479.

[39] Соловьев С.М. История России. Т.II. М., 1964, С.1082.

[40] Устрялов Н.Г. Указ. соч. Т.2. С.64 — 65; ПСРЛ. Т.XIV. С.209.

[41] Шепелев И.С. Вопросы государственного устройства и классовых противоречий в Первом земском ополчении // Сб. науч. трудов Пятигорского гос. пед. ин-та. Вып.2. Сер. ист.-филолог. 1948.

[42] ПСРЛ. Т.XIV. С.112 — 113.

[43] Устрялов Н.Г. Указ. соч. Ч.2. С.82 — 83; АЗР. Т.IV. С.496.

[44] ПСРЛ. Т.XIV. С.115; РИБ. Т.XIII. Стб.1222.

[45] Исторические песни XVII в. М.-Л., 1966. С.97.

[46] ПСРЛ. Т.XIV. С.117.

[47] Любомиров П.Г. Очерки истории нижегородского ополчения 1611 — 1613 гг. М., 1939.

[48] Станиславский А.Л. Указ. соч. С.166.

 

Спонсор статьи —адвокат по арбитражным делам, который поможет Вам взыскать долг и оказать квалифицированную юридическую помощь.

(Пока оценок нет)